Кровавые крылья. Рассказ

— Видишь ли, боги — это на самом деле не более, чем абстракция. К счастью, человечество уже вышло из того юношеского возраста, когда любой вздор принимается на веру. Заметь, я не говорю «младенческого». Дети вовсе не так наивны. Напротив, они-то как раз видят мир таким, какой он есть. Без фильтров. Без… — нетрезвый оратор выразительно помахал ладонью перед лицом, изображая что-то вроде колеблющейся шторы, — без всего этого мусора, помех в эфире, культурного налета. А вот когда человеческая особь начинает взрослеть — эта самая мутная взвесь из чужих убеждений начинает на ней оседать, липнуть то тут, то там. Въедаться в самое нутро…

Эркиаль подавила зевок и лениво окунула дольку горького апельсина в свою чашу самосского мускатного. По условиям контракта, развлекать беседами хозяина дома полагалось как раз ей, но галла просто безбожно несло. Особенно после второго бочонка пива — а первый он, похоже, уговорил еще до ее прибытия.

— И как же ты, в таком случае, объяснишь, почему именно юным так присуща тяга к бунтарству?

Ноэдес поперхнулся темным напитком северян и закашлялся смехом.

— Не шути так! Какое бунтарство? Это же показуха одна! Они громогласно ниспровергают постулаты, вбитые в их пустые головы старшим поколением, пыжатся и делают вид, что познали иную, новехонькую хрустальную истину, но на самом деле, внутри, под слоем своих вычурных тряпок и кричащего грима, носят все ту же старую мораль. Стыдятся ее, отрицают ее, надрываясь на каждом углу, а потом забиваются в укромный уголок и нянчат давно подхваченную заразу. Потому что воспринимать действительность незамутненным взглядом уже разучились, а перемалывать зерно познания жерновами разума еще не приспособились. Проще прежнюю манную кашку жевать, а потом плеваться, какая она невкусная.

Он отодвинул кружку и затянулся щиплющим ноздри, ванильно-сладким дымом, глотая его прямо из узкой костяной трубки. Этот обычай германцев Эркиаль тоже так и не освоила, хотя, выдавая себя за северянку, наверное, должна была. Но ведь нужно было хоть как-то оправдать молочно-белый оттенок кожи и опаловую белизну волос!

— То есть ты хочешь мне сказать, — она кокетливо облизнула сок апельсина со своих длинных, словно выточенных из мрамора пальцев, украшенных ажурными серебреными коготками, — что эту стадию пустого отрицания люди уже миновали? И теперь отрицают обдуманно, со знанием дела? И не занимаются лишь тем, что подменяют одни фальшивые понятия другими, как делали то со времен погибших цивилизаций древности? Боюсь тебя разочаровать, но мне думается, что ты заблуждаешься. И сам, как стыдливый подросток, прикрываешь свою наготу, свою веру в богов фиговым листком.

Галл хмыкнул и откинулся на бархатные подушки, уложив босые ступни на край низкого стола, уставленного прохладительными десертами и ледяным вином. Середина квинтилиса в Аквилее выдалась на редкость жаркой и душной, в особенности для более привычной к прохладе карстовых пещер Кавказа Эркиаль. Она уже даже начинала подумывать, что напрасно уговорила мужа устроить ей свидание с этим субъектом именно здесь и в это время года. Но как донор он был все же исключительно хорош, почти идеален, несмотря на то, что бездарно прожигал свой невероятный потенциал.

— А ты проницательна, — одобрительно кивнул ее собеседник. — И если я сейчас стану отрицать вменяемое мне в вину, то попаду в капкан собственной логики, в лишний раз подтвердив, что не так-то уж далеко ушел от слепого подросткового нигилизма. Но все же нет, я ничего не прикрываю, и, если тебе так хочется заглянуть мне под килт — я не буду возражать. И когда я пою с орхестры о рогах Загрея, сосцах Ану или лоне Иштар — я лишь одухотворенный безбожник, и я столь же боготворю эти аллегорические образы, сколь и кощунствую над ними. Это — та часть порожденных культурой человечества символов, через которые я могу поэтически выразить свою связь с определенными первопринципами. И, скажем так, тяготение к некой конкретной фабуле. Но ничего более. Я не мастурбирую по ночам на идол дряхлой старушенции Астарты, которой уже, по меньшей мере, десять тысяч лет. Мне есть чем заняться и кроме этого.

Эркиаль призывно улыбнулась и осторожно поправила замысловатую, переплетенную жемчужной нитью прическу:

— Спорим, эта старушка тебя бы сделала?

Скальд равнодушно кивнул, опустошая очередную кружку:

— Безусловно. Если бы когда-либо существовала.

Золоченые кадильницы на тонких цепочках медленно покачивались, несмотря на мертвое безветрие. Поднимавшиеся из них струйки дурманящего дыма также то и дело колебались из стороны в сторону. Эркиаль знала, отчего это происходит и от всей души надеялась, что ее пьяный клиент ничего не замечает. По-хорошему, в ее присутствии он не должен заметить даже бьющую себя в грудь гориллу, ежели такая начнет открыто прогуливаться у нее за спиной.

— Знаешь, что самое смешное? — внезапно не удержалась она. — То, что боги нисколько не страдают от того, что люди в них не верят. Даже напротив: это развязывает им руки. Потому что боги, как ты, думаю, понимаешь — отнюдь не всеблагие сущности, коих более всего заботит благоденствие человеческой расы.

Ноэдес напряженно моргнул и на мгновение уронил тяжелую голову на грудь.

— Прости, что ты сказала? Кажется, меня вырубает. Что-то про сущности и благо… благо-что-то-там…

Ну и славно. Эркиаль одарила его очередной лучезарной улыбкой живого божества:

— Тебе приснилось. Пригрезилось. Это все каннабис. Я всего лишь жаловалась на жару.

— А тебя, похоже, не берет? — с изумлением осознал он.

Понятное дело, что нет. Однако Эркиаль сочла благоразумным не вдаваться в этот вопрос и беззастенчиво сменила тему:

— Кажется, нам пора в койку.

Рыжий галл покорно кивнул и попытался встать на ноги. И потерпел в этом начинании самый жестокий крах.

— Ты не могла бы мне… пособить… добраться до постели? — уже с трудом ворочая языком, попросил он.

По сути, все, что выходило за пределы гостиной, заодно выходило и за пределы стандартных обязанностей гастролирующей гетеры. Вот только гетерой Эркиаль вовсе не была. И интересовали ее никак не деньги.

Она и человеком-то не была…

Размякшая туша Ноэдеса оказалась довольно увесистой. Надо думать, всемирная слава и сопутствующий ей достаток не пошли ему, в этом отношении, на пользу, и его гордые предки кельты, по меньшей мере, жестоко высмеяли бы его за несходящийся на талии пояс. Но хрупкая Эркиаль справилась с задачей без труда — сложнее было притворяться, что ей ужасно тяжело. Хотя донимавшая ее жара успешно добавляла лицедейству правдоподобия.

Отдуваясь, Эркиаль уронила полубесчувственное тело на гладко застеленное нежно-бежевым шелком ложе. Через пару часов этот шелк будет темно-багровым… Вздохнув, она принялась за работу. С самим донором можно не утруждаться — в таком состоянии он все равно никуда не сбежит. А вот посторонних ей здесь точно не нужно. Эркиаль старательно заперла тяжелую дверь спальной, наложив при этом блокирующие заклинания на все замки. Затем проделала то же самое с огромными пуленепробиваемыми окнами и опустила пониже плотные парчовые шторы, зачаровав их после этого тяжестью тысячи гор. Аккуратно перерезала проводку, зондировала комнату на предмет сигнализации, скрытых переговорных устройств и оружия, на время погрузившись в транс наблюдателя. Методично дезинтегрировала все обнаруженное. Чисто. Можно переходить к основной части программы.

Правда, как раз с этим назревала поначалу казавшаяся неочевидной проблема: галл бессовестно храпел. Эркиаль, уже не осторожничая, развязала пояс его кожаного килта, и тяжелая ткань сама соскользнула с бедер. Ноэдес что-то сонно промычал и картинно раскинулся, точно морская звезда. Мгновение полюбовавшись открывшимся благодатным зрелищем, Эркиаль зачерпнула из широкой фарфоровой чашки пригоршню чистого миндального масла, примешав к нему несколько капель сандала и жасмина, щедро умастила собственные обнаженные соски, и, оседлав свою добычу, принялась поглаживать и покусывать, растирать и теребить, щекотать своим острым змеиным язычком, пританцовывать бедрами, скользить по татуированной коже скальда напряженными сосками, пришпоривать пятками и дразнить запахами плоти вперемешку с афродизиаками.

Субъект не реагировал. Эркиаль сделалась еще настойчивей, пустив в ход уже не только зубы, но и острые коготки, кубики льда, расплавленный воск и, в конце концов, банальный нашатырь.

— Эй! Забодай тебя Небесный Бык! Да ты очнешься или нет?

Тщетно. Пьяный галл оставался бесчувственным бревном. Такого поворота событий Эркиаль точно не предвидела. Все ее старания, все ее искусство и бесспорная привлекательность оказались не востребованы! Из глотки скальда не вырывалось ничего, кроме зычного храпа. В отчаянии, Эркиаль принялась безжалостно хлестать его по щекам — позвать на помощь он все равно уже не сможет, звукоизоляция здесь отменная, они с Гиальтару об этом заранее побеспокоились, а взломать зачарованную дверь его охрана не сумеет. Ноэдес сонно отмахнулся от нее, как от надоедливой мухи, и только глубже зарылся головой в подушки.

Эркиаль захотелось просто свернуть ему шею, зарезать, как тупую скотину, коей он, безусловно, и являлся. Она еще никогда по-настоящему не сталкивалась с малопонятным ей феноменом опьянения и представить себе не могла, что у короткоживущих оно может принимать такие катастрофические формы. Сами ламашты не пьянеют вовсе: их повышенный метаболизм позволяет моментально расщеплять молекулу спирта, начисто нейтрализуя токсины. С каннабисом примерно так же. Для нее он — не более, чем странное благовоние. Не в ее вкусе, но, ради поддержания образа, можно и потерпеть. Да и серьезного опыта соблазнения человека у нее пока тоже не было.  Праматерь, чего ради они убивают себя этими веществами, если и без того живут недолго? Скудоумная раса…

Эркиаль отодвинулась от бесполезного пьяного тела, готовая разрыдаться. Ну нет, так не должно быть! Что она скажет родным? Как объяснит, что ничего не добилась от заурядного самца человека? И зачем, в таком случае, она рядилась в эту золотую сбрую гетеры, учила их языки, вникала в тонкости культуры и религии, зубрила наизусть тома аллитерационной поэзии? Нет, конечно, можно выбрать другого донора, но Гиаль приложил столько стараний, два новолуния утрясал условия ее гастролей в Аквилее с местным советом, втирался в доверие к этой звезде скальдовской сцены, чтобы убедить его пригласить на вечер именно ее… Ну и, в конце концов, она обещала его материал Гиалю! Он был идеален!

Но как же это все-таки унизительно! Пожалуй, просто выпотрошить его по завершении процедуры будет слишком мягко. Пожалуй, она придумает для него что-нибудь похуже…

— Canis matrem tuam subagiget! [i]— неожиданно выругался на латыни галл у нее за спиной.

Эркиаль подняла глаза. Сквозь тонкий просвет над золотисто-оливковой шторой проглядывал раскаленный лик летнего полуденного солнца. Это ты про мою мать, ублюдок?

— Potes meos suaviari clunes, cacator! — обернулась к своему клиенту она. — Scrofa stercorata et pedicosa! Immanissimum ac foedissimum monstrum![ii]

Ноэдес невольно поперхнулся.

— Нихрена ж себе! Витиевато, хоть записывай.

Он потер ладонью свою небритую рожу, почесал все еще лоснившийся от обильно пролитого ароматизированного масла пах.

— А какого Диспатера ты еще здесь? Так до зарезу охота со мной посношаться?

Скальд снова выругался, теперь уже, очевидно, на каком-то из плохо известных Эркиаль диалектов галльского, и, перегнувшись через край кровати, смачно проблевался на дорогой восточный ковер.

— Знаешь, козочка, — прохрипел он, наконец подняв голову, — сейчас мне больше всего хочется сдохнуть, да побыстрее.

Эркиаль откинула со лба тяжелую, выбившуюся из трехъярусного «айсберга» прядь и смерила галла ледяным взглядом:

— Ты даже не представляешь, насколько ты близок к исполнению своего желания!

Ноэдес саркастически ухмыльнулся:

— Грозная козочка! — он сложил пальцы в дурацкий старинный жест, выпятив вперед указательный и мизинец: — Забодает!

И, рассеянно пошарив глазами, тоскливо добавил:

— Слушай, раз уж ты не собираешься сваливать, так, может, хоть выпить принесешь?

— Куда тебе еще пить? — хлопнула длинными золочеными ресницами Эркиаль. — Из ушей не потечет?

Галл осклабился:

— Понимаешь, козленок, в этом сраном мирке есть только две вещи, способные утолить мою жажду и перебить вкус отвращения к жизни: воды Леты и крепкая брага.

«Пожалуй, я бы с удовольствием обеспечила тебе первую», — в очередной раз промелькнуло в голове у Эркиаль. Она гордо прошествовала к мойке, набрала из крана стакан воды, и, вернувшись, выплеснула его Ноэдесу в лицо.

Скальд раздражённо потрусил головой:

— Что за дрянь? Хуже воды только собачья моча! Пива, я сказал, принеси, шлюшка заморская!

И, в добавок, пафосно продекламировал:

— Пива, подруга, подай же мне чашу,

Грешною горечью грудь мне наполни!

Эркиаль фыркнула:

— Брюхо.

— Это не поэтично, — гадко скривился он. — Никто не купит. А артист, знаешь ли, хуже проститутки. Он продается целиком: свое тело продает, свои чувства, талант, вдохновение — всё, что могут купить. А вот честность никто не покупает. Даром не берет. Бросовый товар. Лежалый. Ломаного медного сестерция за нее не дадут. Все мы — продавцы лжи!

Он с яростью швырнул о стену подвернувшуюся под руку миниатюрную статуэтку змееногого Сераписа. Хрупкая терракотовая глина разлетелась градом черепков. «Да, с богами у него определенно отношения напряженные», — констатировала про себя Эркиаль. Неожиданно для самой себя, она поняла, что ее злость потихоньку утихает. Нет, ей по-прежнему более всего хотелось покрепче привязать его к спинке кровати и до крови высечь. И эта фантазия возбуждала, как ничто другое. Но вместе с тем внутрь прокралось странное щекочущее чувство, от которого почему-то першило в горле.

Ноэдес отрешенно соскребал корочку воска с собственной груди.

— Так что, пива ты не принесешь и убираться отсюда по доброй воле не желаешь? Я же могу и охрану позвать.

Не можешь. Но лучше тебе пока об этом не знать.

 — Вот на какую лярву я тебе сдался? — раздраженно продолжал он. — Из этих, что ли, коллекционерок? Хочешь гипсовый слепок моего эрегированного члена на полочку поставить? С подписью: Ноэдес Бэл? Или так нравятся мои песни?

— Да я их даже не слышала! — фыркнула Эркиаль и хищно облизнулась. — Мне нравится твой генотип.

Скальд закатил глаза:

— Старомодно. Десяток лет назад каждая вторая шлюха косила под ламашту. Секси. Кровососка, — он похабно хохотнул: — Или без «крово»…

 Новая волна бешенства накрыла Эркиаль. Пальцы непроизвольно начали трансформироваться, вытягиваясь, изгибаясь серпами. Она по-птичьи подпрыгнула и через мгновение уже сидела на груди ошеломленного галла, заламывая руки ему за голову. Из горла ее вырвалось привычное змеиное шипение. Глаза Ноэдеса округлились, затуманенный алкоголем взгляд разом прояснился.

— Stercus accidit! [iii]И впрямь ламашта! — он поморщился: — Или у меня белая горячка?

Эркиаль медленно подняла левую руку, уже более походившую на лапу коршуна, и демонстративно провела стальными когтями по его правой щеке, шее и груди до самой подмышки, неглубоко, но болезненно вспарывая кожу. Кадильницы уже не просто раскачивались, а ходили взад-вперед взбесившимися маятниками.

Ноэдес сглотнул:

— Так вот чего тебе надо. Моя кровь и мое семя, так?

Эркиаль оскалилась в звериной гримасе:

— С первым у меня точно проблем не будет. Насчет второго — на твой выбор. Ты можешь умереть прямо сейчас, оставив меня без необходимого материала, а можешь напоследок получить ни с чем не сравнимые ощущения от секса с ламаштой. Той самой ламаштой, которой, по твоим же словам, тщетно подражают ваши безмозглые самки. И учти, что кричать и звать на помощь бесполезно. Но если ты все-таки закричишь, я сразу же откручу тебе голову. Просто потому, что я уже по горло сыта тобой и твоим трёпом, и потому что терпеть не могу резких звуков.

К ее удивлению, лицо Ноэдеса приняло самое безмятежное выражение и на губах даже скользнуло что-то похожее на улыбку:

— Я не буду кричать. Меня куда больше привлекает второй вариант развития событий. В конце концов, жизнь — всего лишь большая смрадная клоака, а потому… Сиськи Бейры! Наверное, мне лучше заткнуться, пока ты не передумала, да?

Эркиаль молчала. На самом деле ей почему-то нравилось слушать его голос. Его отзвуки сладкими будоражащими струйками стекали куда-то в глубину ее тела, точно перебродивший виноградный сок в темное нутро амфоры. На рассеченной когтями щеке рыжего галла дрожали пунцовые капельки, похожие на гранатовые зерна…

Она не была кровопийцей. Ее это вовсе не привлекало. Ей нравился вкус сицилийских апельсинов и горьковатого верескового меда, зеленых оливок и рыхлого козьего сыра. Кровь человека была нужна ей, как и любой ламаште, исключительно для успешной овуляции. А семя человека — для последующей генетической коррекции потомства, которое у нее будет от Гиальтару. Потому что без третьего — человеческого — комплекта генов дети ламашт рождались именно такими уродами, о которых рассказывали древние аккадские легенды. А то и погибали вовсе. И, конечно же, она хотела заполучить самый лучший материал из всех возможных. И Гиаль хотел того же самого. Потому-то они шесть новолуний назад выбрали этого самца человека. И теперь ей предстояло совокупиться с ним и выпить крови из его сердца. Он — всего лишь скот, пища, генератор необходимого для зачатия гемоглобина и генов. Тупая жирная тварь, которая не заслуживает ничего другого.

 Скальд неровно вдохнул, прищурился:

— Какая ирония! Ты даже не слышала моих песен. Я почему-то всегда думал, что меня убьют именно за них. А гены… Занятно… Мать меня за них люто ненавидела. Отцовские, мол. Ну, у нее, конечно, были на то основания, но… Хотя, какое тебе до этого всего дело!

 — Никакого, — холодно отозвалась Эркиаль. — И меня они устраивают.

 Ноэдес деловито кивнул:

— Это хорошо. — Он на секунду замолчал, кусая губы. — Будет очень больно? Или у тебя анестезия какая-то есть?

  Она блаженно улыбнулась:

 — Есть. Твой анестетик вырабатывает мое тело. В момент оргазма. Так что, если я получу удовольствие от секса с тобой — боли ты не почувствуешь.

— Хороший стимул, — снова кивнул он. — Звать-то тебя хоть как?

Эркиаль ехидно улыбнулась:

— Я же представилась.

 — Фардихейлль? — галл поднял бровь. — «Прощай?» Не держи меня за идиота, ладно? Я знаю исландский.

 Она вспомнила, что точно таким же жестом он отреагировал на ее липовое имя в первый раз. «Так быстро?» Она и впрямь считала его глупее.

— Эркиаль, — сдалась она. — Что-то вроде «повелительница» в переводе на ваш.

— Красиво… — вздохнул он. — О тебе бы стихи писать!

Эркиаль снова раздражённо фыркнула:

— Наслушалась уже твоих стихов! Много нового о себе узнала!

 Скальд поморщился:

— Второго шанса не будет?

— Какой второй шанс? — взбесилась Эркиаль. — Ты — еда, понимаешь? Е-да.

— Хорошо, хорошо, понял! — быстро согласился он. И, секунду спустя, вновь просительно промямлил: — Ты вообще музыку не любишь? Я не говорю про мою, но хоть какую-то?

— Люблю, — сжалилась над ним Эркиаль.

Ноэдес мигом повеселел:

— А стихи? Мне прямо сейчас стали приходить в голову стихи… о тебе. Ты позволишь? Ну, женщина ты или нет? Если тебе не понравится, обещаю, что буду нем как рыба, пока все не закончится.

— Если ты рассчитываешь так протянуть время… — начала Эркиаль.

— Да ничего я не рассчитываю! — отмахнулся он. — Просто… ну, этого же больше никто не услышит. А, быть может, это моя лучшая песня. Пожалуйста! Оно же, ну, почти как дитя, которому суждено погибнуть нерожденным.

Эркиаль вздохнула и нехотя спустилась на пол. Если он попробует бежать или потянется за оружием — ну, она посмеется. Ноэдес медленно встал, не отрывая от нее взгляда своих янтарно-карих глаз.

— Я знаю, что ты думаешь.

И, конечно же, не угадал.

— «Как дурак сразу переменился, когда жареным запахло», да? Прости за «козочку» и все остальное. — Он нерешительно пошарил глазами. — В ванную можно пойти? Я быстро. А то у меня мочевой пузырь лопнет, ну. Можно? Дурить не буду, клянусь.

Да дури себе, сколько влезет — тебе это все равно не поможет. Эркиаль неспешно втянула когти:

— Иди.

Он и впрямь вернулся, прежде чем Эркиаль успела завершить обратную трансформацию. Конечно, трансформация умиротворения занимает куда больше, чем трансформация ярости, и, к тому же, короткоживущие считали время непостижимо мелкими промежутками, к которым Эркиаль пока не могла привыкнуть. Например, насколько ей было известно, три небесных цикла, составлявшие ее нынешний возраст, по счету людей равнялись двумстам тридцати трем годам… Ноэдес выглядел куда приятней, свежее и чище, а глаза его горели каким-то безумным пламенем. Принял что-то для храбрости?

— Эркиаль. — Он улыбнулся, с явным наслаждением перекатывая ее имя во рту. — Пожалуй, я не стану аллитерировать твое имя, дабы не скатиться в пошлость. Нет, ты не пойми плохо: твое имя прекрасно, но, боюсь, в нашем скудном языке просто нет слов, достойных его.

«Хитрец», — в очередной раз ухмыльнулась про себя Эркиаль.

— Давай уже, ближе к сути, Гомер.

Скальд нервно потер подбородок:

— Слушай, моя колесная лира осталась в гостиной…

Эркиаль сдвинула брови:

— Даже и не мечтай. Дешевый трюк.

Ноэдес отмахнулся:

— Да я не прошу тебя пустить меня туда! Ты же мага, верно? Можешь ее сюда перенести?

Чего он добивается? Эркиаль сердито дернула плечом, но все же сотворила необходимый аркан пространственной транспортировки. Громоздкий старинный инструмент, напичканный современной электроникой, тяжело опустился, можно сказать, едва не упал на пол. Ноэдес охнул, как будто ударили его самого, но ничего не сказал. Торопливо подхватил свою деревянную «подругу», бережно уложил на колени, ощупал, подтянул струны, пробежался пальцами по клавишам, и, наконец, неспешно повернул рукоятку. Лира тоскливо загудела, запричитала. Скальд вдохнул поглубже и завел ей вслед:

— Дщерь дремлющедревних высот,

Взор ветра всевластного полный.

Плачь, пьяный поэт, проигравшийся до медяка! —

Дщерь дикого духа пришла в твой приют погребальный.

Крыл кровавокрадущийся шквал,

Штор шепот и шорох полночный.

Плачь, песнью прильнувши к коленам ее колдовским! —

Крыл кромлех кровавый взовьется в зенит пред зарею…

Песня звучала, сплетая мудреное кружево рифм. Густой глубокий голос скальда тянул за собой в какой-то коварный омут. Когда он умолк, Эркиаль невольно поежилась:

— Как они в тебе умещаются?

— Кто они?

— Животное и бог.

 Ноэдес усмехнулся:

— Ну, с поэтами такое часто случается.

— Только не думай, что это хоть что-либо изменит! — строго предупредила она.

— Так и ничего? — хитро прищурился он. — А я думаю, уже изменило.

— Ошибаешься!

— Отнюдь. Теперь тебе не будет противно. Я не буду для тебя вшивой вонючей свиньей, или как ты там сказала? А значит, — в его улыбке скользнула ирония, — у меня есть шанс на анестезию.

Пальцы Эркиаль пробежали по его расцарапанной, чуть припухшей щеке, окунулись в имбирную рыжину волос — вызывающе длинных и вызывающе непричесанных… Дыхание ее невольно сбилось:

— Может быть…

Ноэдес отложил в сторону колесную лиру и усадил ламашту к себе на колени.

— Ты весишь меньше нее! — с изумлением кивнул на лиру он.

Эркиаль небрежно толкнула его, заставив опрокинуться навзничь:

— Но могу раскатать тебя, как тысячетонный поезд, если понадобится!

Кадильницы завертелись, обрывая тонкие цепочки, тлевшие в них угли полыхнули фонтанами искр, грозя пожрать пригородную гостевую виллу вместе с ее нынешними обитателями. Грозный штормовой ветер, порожденный сверхъестественной силой неблагой богини Шумера и Аккада, задул свечи и сорвал люстры, крушил вазы и амфоры, дробил в мелкую крошку гипс и хрусталь…

Долгая дикая пляска продолжалась едва ли не до самых сумерек. Эркиаль не спешила, и он старался, как в последний раз. В сущности, он ведь и был для него последним. Когда же ритуал завершился, и Эркиаль, сквозь пьяный туман, созерцала, как сокрушительные волны наслаждения всё сильнее накрывают его, слушала, как лихорадочно колотится его сердце, такое близкое, клокочущее заветным питьем…

— Давай! — простонал Ноэдес. — Прямо сейчас!

Когти Эркиаль вновь принялись понемногу расти — на этот раз медленнее, чем в минуту ярости. Пальцы легли на грудную клетку, точно и аккуратно, так, как ее учили. Ноэдес не отрывал от нее безумных глаз, губы его чуть заметно дрожали:

— А знаешь, — вполголоса выдохнул он, — я ведь солгал тебе.

— В чем? — насторожилась Эркиаль.

— Та песня. Я сочинил ее много лет назад.

Эркиаль почувствовала странную боль. И такую же необъяснимую злость. Ведь, в сущности, это ничего не значило — какая-то песня…

— Для кого? — суставы ее пальцев хрустнули, угрожающе деформируясь.

— Для тебя, — без колебаний, ответил скальд.

— Не лги! — брезгливо скривилась Эркиаль.

— Я не лгу, — решительно помотал головой Ноэдес. — Но кое в чем я тебе еще наврал. Я никогда не думал, что меня убьют за мои песни. Я же пою, по сути, только о девках и пиве! Что я, с королями воюю? Идолы низвергаю? Я всегда знал, что меня убьешь ты. Ламашта. И я ждал тебя.

Эркиаль отвела взгляд:

— Я тоже тебя обманула. Про анестезию. — Она пытливо заглянула ему в глаза: — Ее нет.

Ноэдес побледнел, потом сделал несколько нервных, спазматических вдохов:

— Ну и лярва с ней. Это того стоило. — И, тщетно скрывая дрожь, зажмурился: — Н-ну?..

Стальные птичьи когти Эркиаль обернулись серебристым кружевом.

— А давай еще раз? Для верности, — неожиданно для самой себя предложила она.

Ноэдес изумленно открыл глаза. Потом на его губах скользнула несмелая улыбка:

— Давай.

И их тела вновь сплелись в тугой кельтский узел, которому нет ни конца, ни начала.

— Ты хотел видеть мои крылья? — прошептала Эркиаль.

— О да!

Ее тонкие руки взвились вверх, на этот раз вытягиваясь и удлиняясь от плеча до запястья, поросли белоснежным пухом и широкими маховыми перьями. Ноэдес глядел, затаив дыхание.

— Я должен переписать песню, — наконец проговорил он, нежно коснувшись шелковистого пуха пальцами. — Они… они… Боюсь, я не найду сравнений. Они белее белизны!

На рассвете Эркиаль поднялась, слизнула остатки солоноватой влаги со своих по-прежнему серебряных губ, сняла заклятья со штор и замков, распахнула окно, расправила крылья и в последний раз оглянулась на рыжего галла, безжизненно раскинувшегося на скомканных, изорванных в клочья нежно-бежевых простынях.

— Ноэдес?

— Эркиаль? — отозвался он.

— Это буду не я. — Она поймала его непонимающий взгляд. На душе скребли стальные когти неведомого божества. Но теперь она уже знала почему. — Та ламашта, которая убьет тебя. Это буду не я. И… когда она придет к тебе — не пой ей мою песню.

Ноэдес медленно кивнул:

— Не буду.

Эркиаль выпрыгнула в открытое окно и белые — белее белизны — совиные крылья понесли ее к смутно алеющему предрассветному небу.


[i] (лат.) Псы имели твою мать!

[ii] (лат.) Поцелуй меня в задницу, говнюк! Вшивая и обосраная свинья! Жирное омерзительное чудовище!

[iii] (лат.) Вот дерьмо!

Кровавые крылья. Рассказ: 4 комментария

Добавьте свой

  1. Кратко — рассказ понравился. Подробнее — красивый и органичный слог, стройный стиль изложения написанного, трогательный сюжет (в том плане, что хорошо заставляет переживать читаемое). Где-то посмеялся, где-то напрягся (ещё раз отмечу живость и органичность), где-то и впрямь сердце тронула грусть… В общем, хороший рассказ. Автору 5+ и пожелание писать дальше.

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s

Create a website or blog at WordPress.com Тема: Baskerville 2, автор: Anders Noren.

Вверх ↑

%d такие блоггеры, как: